Menu

Прошлое и настоящее города Слободского.

0 Comments

Впервые в источниках упоминается в 1489 году под названием Слобода. Город областного подчинения. Центр одноименного района. Расположен в центральной части области на правом берегу реки Вятки. С областным центром связан железной дорогой и автомагистралью (35 км.)

Население (с поселком Первомайским) — 43,4 тысячи человек, площадь — 45,3 квадратных километра (1993 год).

Как все другие на Руси, из малого поселения в десяток жилищ вырос и развился город Слободской. Да и как было не вырасти ему на таком раздолье, на речном крутояре, открывавшем взгляду всхолмленное лесное море — царство зверя и птицы. Сама природа позаботилась о месте для города — приходи, человек, и живи во славу Руси.

И люди не прошли мимо этого природного дара, увидели красное для города, крепкое для обороны, годное для долгого житья место. А житье тогда не мыслилось без землепашества, город сам должен был добывать свой хлеб, да и оборонять себя от всякого лиха. Это уже потом, когда город укрепился острогом, окреп многими людьми настолько, что мог подать помощь соседям, вокруг него стали возникать починки, разрастаться деревни, для которых город оставался базой и основой развития.

Долг платежом красен. И деревня, встав на ноги, брала часть забот горожан на себя, позволяя его людям заниматься сугубо городскими делами.

Шло время. За крепостными стенами, укрывавшими храмы, добро и припасы, становилось тесно дворам, и они выплескивались на посад, в пригороды и слободки. Годы и случавшиеся время от времени пожары вносили в жизнь свои изменения. После очередного потрясения город решительно отстраивался и хорошел, а церкви его, восстававшие из пепла, высвечивали изначальную часть его центра, к которому были обращены все улицы. Это хорошо видно на самом раннем из дошедших до нас чертеже города, где дома, как бусины нанизаны на нити улиц, а улицы плетут прихотливую сеть путей человеческого общения.

Девять путей — девять концов (десятым был взвоз — въезд в город от реки) веером сбегались к центральной площади — средоточию деловой, административной и культурной жизни поселения. И хотя рассматриваемый план вычерчивался с натуры еще в 17 веке, внимательному глазу он может открыть всю трехвековую историю застройки города, пояснить, что строительство его изначально велось по принципу свободного выбора наиболее удобных усадебных мест. Отдельно стоящие усадьбы связывались затем дорогами, которые с застройкой междуусадебных мест постепенно становились улицами и переулками. Так образовывалось некое подобие кварталов. При этом неукоснительно соблюдались условия безопасности построек, удобства выхода их к воде и полю, лугу и лесу. И пока это правило было обходимым, город не отрывал человека от природы. Ширь и даль ее открывалась всякому взору, и сам человек был на виду, на примете.

Первостроители Слободы умело использовали все особенности рельефа городской территории и для обороны, и для бытовых нужд. Они не тратили сил на борьбу с природой, а пристраивались к ней, оставляя, скажем, за родниками право жить своей жизнью, стараясь прокладывать улицы вдоль, а не поперек тока воды.

Официально принятая дата основания Слободского несколько раз пересматривалась, пока не задержалась на 1505 годе. Происходило это по мере обнаружения и публикации документов, упоминающих имя города. Но и последняя дата не является бесспорной, ибо текст одного из таких документов позволяет нам сделать далеко идущие выводы. «Князь Великий Всея Руси Иван  Васильевич пожаловал настоящей грамотой Андрея Ивановича Племянникова, в кормление ему, Слободским городком на Вятке, вместо прежнего воеводы Замятни Константина Сабурова. И вы, все люди того городка, чтите его и слушайте, а он вас ведает и судит, и блюдет, и ходит у вас по старой пошлине, как было преж сего».

Поразмыслим над документом. Грамота эта, по сути, приказ о назначении на должность. Отсутствие в нем мелочных наставлений говорит за то, что писался он на прочной основе взаимопонимания сторон. Спокойный, деловой тон грамоты показывает, что уже в 1505 году Слободской имел свою достаточно развитую экономику, состояние которой не требовало от центра перестроек. Признав это обстоятельство за факт, мы уже не можем не признать за жителями города какого-то собственного опыта ведения городских дел, опыта, который не приносился извне, а нарабатывался жителями путем выборного самоуправления. Таким образом рядовая житейская логика позволяет нам говорить о существовании города задолго до появления в нем московских Сабуровых и Племянниковых. 

Поэтому нельзя принимать всерьез полемическое предположение историка Верещагина, что Слободской был построен после 1489 года устюжанами, «издавна зарившимися на привольные земли вятчан». Жизнь ни одним документом не подтвердила верность этого предположения, а наоборот, опровергает его отсутствием в городе какой-либо памяти об устюжанах-строителях. Храм-то в честь особо почитаемых в Устюге святых они уже во всяком случае должны были построить!

Опровергается и основной аргумент Верещагина, ссылавшегося на отсутствие упоминания о Слободском в летописцах 1489 года. Сегодня, по сообщению историка В. Низова, такой документ нашелся и вошел в научный оборот под именем «Едомского летописца», следовательно, у нас есть основание подняться на новую ступеньку, встать на новую точку отсчета в нашей истории, взглянуть несколько глубже в пору заселения россиянами вятской земли.

Нам можно официально говорить о том, что город Слободской давно шагнул за рубеж своего 500-летия. Правда, на сколько лет можно растянуть многозначительное слово «давно», точно сказать никому не дано. Надо надеяться, это нам скажут позднее археологи.

Нам же пока следует тщательнее анализировать древние акты и помнить, что помимо свидетельства документов, в истории свидетельствуют объективные реалии жизни, которые никаким документом нельзя опровергнуть, ибо они первичны, а документ — вторичен. Реалии жизни — корень, а документ — лист. И когда мы читаем в описях: «город — строение мирское» мы обязаны эту фразу поставить во главу угла всей истории города, ибо она служит доказательством тому, что город построен был раньше, нежели пришли в него воеводы. В противном случае город писался бы «строением государевым».

Сам факт, что Вятская земля до 15 века оставалась вне внимания летописцев, позволяет нам думать, что заселение ее русскими шло малыми группами охочих людей, независимых от феодалов. Следовательно, проникновение их на Вятку было частным делом, малым делом, на которое летописцам не стоило и тратить чернил. Однако, потом, когда поселения на Вятке достаточно окрепли и обустроились, их взяли на заметку, с надеждой в будущем взять под свою руку. Возможно, эти надежды и явились причиной претензий нижегородско-суздальских и галицких князей на владение Вяткой. Как известно, в 1489 году московские воеводы увезли на Москву и каринских князей, представив их пред ясные очи великого князя. Мы не знаем, какие сведения получил государь от каринцев, но, видимо, какую-то информацию о том, как они управляются в каринских землях с бунтовщиками против русских инородцами, как прикрывают Вятку от набегов, он все же поимел. А посему отпустил князей с миром и с милостью: впредь ведать своими каринскими землями и людьми.

А поскольку великий князь — увы! — не поделился с нами той информацией, нам остается только по крупицам выискивать ее в строках грамот да гадать: когда же так называемые арские князья поселились в Карино? Вопрос это отнюдь не праздный, он может стать ключевым для вятской истории, ибо с решением его сам собой решится вопрос о времени появления русских на вятской земле.

В этом случае весьма авторитетным является мнение историка М. Худякова о том, что в пору разгрома Булгарского царства ханом Булат-Тимуром в 1361 году, с территории Арского поля часть булгарских беженцев с группой зависимых от князей бесермян пришла на Чепцу и образовала поселение Карино. Не заостряя внимания на дате (беженцы могли уйти в Карино и раньше), следует отнестись к самому известью о заселении Карина серьезно, тогда нам легче будет восстанавливать собственную историю. Тем более, что развивалась она рядом, соприкасаясь с историей всех народов региона. Надо лишь помнить, что если булгары, привыкшие к раздолью Арской степи, решились поселиться в тупичке Карино, значит, иного выбора у них не было. Значит, русские поселения на Вятке — Никулицыно, Подчуршино, Слободской — уже занимали прочные позиции. В таком случае заселение булгарами Карино обуславливалось каким-то договором. Вполне вероятно, что вятчане пустили беженцев как в буферную зону, чтобы таким путем прикрыться от ожесточенных набегов черемис и воти.

Как проходило вживание одного этноса между двух других — это тема самостоятельная. Важно помнить, что народная память не знает случаев военного столкновения каринцев с русскими, а вот столкновения с вотью свидетельства есть. В деревне Салтыки по сей день стоит каменная часовенка в память об убиенных в сражении, к ней еще в довоенное время в летние дни стекался народ со всей округи — почтить память предков.

Конечно же, это столкновение происходило задолго до 1505 года и, вероятно, нашло свое отражение в известной легенде, касающейся истории сел Никулицына и Волкова. Позднее же, как мы видим, удмурты не только не враждовали со слобожанами, но сами имели в городе избы, чтобы укрываться там при «пиковых» обстоятельствах. Вот как об этом свидетельствует великокняжеская грамота 1522 года: «… били нам челом слобожане Демидко Нефедов да Олежко Кузьмин на каринских князей, и на чувашен, и на вотяков, которые живут в Слободском уезде, у них в городе дворы есть, и в осаде с ними (слобожанами) живут, а сторожи де городовые с ними не стерегут, и города (крепости) не делают, и потугов городовых не тянут, и улиц городовых в осадное время не чистят….»

Как видим, в данной грамоте много подробностей, по которым нетрудно представить реальную обстановку жизни горожан и их взаимоотношения с соседями: во-первых, и в ту пору сохранялась угроза набегов на город казанских воинских отрядов, значит, у какой-то части жителей Карино была нужда в защите за городскими стенами; во-вторых, в то же время у людей появлялось желание быть независимыми от несения общественных тягот по ремонту крепостных сооружений. Имея на руках великокняжескую грамоту на льготы и самостоятельность, каринские князья пытались сами и подавали пример другим «отбояриться» от всяких обязанностей перед слобожанами. А те, в свою очередь, не стеснялись через головы воевод докучать Москве челобитными, доказывая справедливость своих требований к соседям.

Поразительно, но только один 16 век дал нам сведения о полутора десятках великокняжеских грамот, касающихся Слободского. И это еще не все — наверняка была прислана грамота и с подаренным городу колоколом…

А сколько любопытных документов датируется 17 веком! «Да на Ганке Никитине, Никифоре Сафонове, и на Федке Кузмине с кабацкие зерневые, шахматные и карточные игры откупу 6 рублей 80 копеек…» Оказывается, в семнадцатом веке слово «кабак» звучало вовсе не так ругательно. Кабак состоял обычно из трех изб, двух поварен и погреба. Сюда можно было придти как в буфет, как в ресторан, чтобы толково посидеть, и как в клуб — поиграть хотя бы в шахматы. У людей был выбор — где провести вечер. Право, так и захотелось попасть в 17 век к Федору Кузмину, расспросить его про мельницу, про «кузьминскую пустошь», про прадеда его Олежку Кузмина, писавшего царю челобитье, на которое государь ответил грамотой 1522 года. Поговорили бы мы и о ценах на товары, которые привозили на Вятку, как это записано в таможенной книге Устюга, его родственник: «28 сентября 1635 года пришел с Архангельска вятченин Андрей Козмин, явил в проезд денег 800 рублей, да золота и серебра две с половиной литры, да лятчин, да короб с мелочью, да котлов медных пуд с лишком, да олова блюдного полтора пуда. Да товарищ его Пятой Балезин явил товару в проезд: тазов медных два пуда, котлов медных два пуда, олова два пуда, бумаги писчей 16 стоп, карт 50 дюжин, бочку ладону, бочку пороху, бочку перца, да бочку сельдей. С тем товаром на трех лошадях поехали к Вятке».

Вот так, связывая сведения из разных источников в одну картину, можно реально увидеть, что слобожане не ждали, когда Москва привезет им нужный товар, а сами ехали за ним и везли к морю свою продукцию, чтобы иметь оборотный капитал на будущее. Конечно же, это делалось не столь просто, как пишется, это было рискованным предприятием, но кому-то же надо было брать на себя подобный труд. Ведь и медь, и олово, и иглы с шелковыми нитками ждали искавшие дела руки, ибо не хлебом единым и в ту пору был жив человек.

Заметим, дорогу на Ношуль, что на реке Лузе, откуда потом пойдет по воде движение товаров в Архангельск, слобожане откроют только в 1670 году и еще долго будут мостить ее и обустраивать для безопасного движения. И все это придется купечеству делать на свой страх и риск. А пока, вникая в описи 1615 и 1629 годов, мы видим, что город был весь обмерен и распланирован на дворовые участки, готовые принять на жительство поселенцев и в тоже время обнаруживаем 40 пустых дворов, к которым в новой описи прибавилось еще 19 осиротевших подворий. Объяснить это явление можно было тем, что мир и благоволение сошли на вятскую землю, и люди, склонные к землепашеству, выселились в свои деревни и починки. Но государь всея Руси прислал грамоту: «Сыскивать в Перми слободских людей и возвращать в город».

И дело тут не в том, что город страдал от безлюдья, а в том, что казна не добирала с города пошлину. Сами же города в ту пору умели жить не числом, а уменьем — зря ли росло в Слободском число кузниц и лавок? Именно этот рост служил показателем того, что в городе шел нормальный миграционный процесс, связанный с формированием населения в городское общество. При этом происходило перераспределение ролей, земель и угодий. Происходило расслоение горожан, где богатый величался по отчеству, а бедный по прозвищу.

Обратим внимание, с какой дотошностью велось описание загородных земель, как перечисляются все огородчики, все пожни, пустоши, озерки и речки, и рыбные ловли, как все в межах и приметах было учтено, а главное — все, взятое на учет, было обихожено. Все было обжито, поименовано, от всего веяло такой давностью и таким миром, что и мельницы с колечками прудов на веревочке речки Спировки кажутся уже не творением рук, а прямой принадлежностью природы, словно бы они появились тут задолго до прихода людей.

Город, конечно же, имел влияние на подгородние деревни и на дальние погосты, давал стимул для их существования. Больше того, монастырские пустыни Екатерининская и Троицкая обустраивались при прямой поддержке слобожан, понуждаемых к тому еще и государевыми грамотами. И, позднее, когда на месте пустыней планировалось строительство Кирсинского и Холуницкого заводов, роль Слободского в их жизнедеятельности не следует забывать. Без Слободского заводам было бы просто не выжить.

К началу 16 века Слободской словно бы остановился в росте. Но жизнь в нем, заметно успокоясь, не замерла. Так река, пережив половодье, войдя в берега, течет своим руслом, как ей предопределено природой. В полную силу мехов дышали посадские кузницы, звучало железо, вякала медь. Там и тут ковали лошадей, чинили телеги, и по количеству их можно было определить: город работал на периферию, жил интересами дальних дорог Верхнекамского волока. Волок приобрел значение Большой дороги и на нем, как грибы, принялись расти поселения, а город стал началом пути, его отправным и перевалочным пунктом. Вроде невелик город, всех дворов и двухсот не наберется, даже если считать с церквами и лавками. Церквей же всех девять, да десятую новодельную иеромонах Трифон выпросил, сплавил по реке в Вятку — с нее там начал расти большой Успенский монастырь. В Слободском тоже затеяли строить монастырь.

Надо думать, что во все времена у человека хватало общественных забот и нагрузок, а в древности это были повинности: дорожные и мостовые, пожарные и сторожевые. И доколе люди находили силы для построения церквей, значит, и тогда не хлебом единым был жив человек. Строительство дома, крепостной башни были делом для тела, а работа для церкви была для души. Вкладывая все свое умение в благолепие храма, человек создавал храм в себе, освобождаясь от эгоистического начала собственнических инстинктов, обретая радость служения обществу.

К началу 19 века город еще сохранял архаичную живописность свободной застройки, однако в нем уже действовала властная сила регламента регулярной планировки. Теперь усадьбы и дворы подбирали животы в строгую сетку кварталов, а улицы вытягивались в струнку. Каменные строения вносили в них ощущение чинной торжественности. Исчезали тупичковые переулки, и город обретал цивилизованный характер. Сохранявшаяся в нем старина счастливо сочеталась с классикой образцовых проектов, камень уживался с деревом, и город не терял своеобразия, отвечавшего эстетическим воззрениям его жителей.

И опять высвечивали город его церкви, теперь уже белокаменные, с белокаменными же колокольнями и полнозвучно гудящими колоколами.

Теперь въезжали в город из Вятки не старым путем мимо Инвалидной слободы (Красных казарм), а по новой Вятской улице, нацеленной на главную площадь, на Преображенский собор. Забегая вперед, следует сказать, что новым генеральным планом планируется вернуть въезд в город на Вятскую улицу, ибо стало ясным, что продолжая развитие города, нельзя не оглядываться на его историю, не помнить, что город помимо всего ценен своей древностью. Город без прошлого — как человек без памяти: с ним не о чем говорить.

Сегодняшней трассировкой своих улиц город обязан архитектору Ф. М. Рослякову. Первый регулярный план Слободского разрабатывался в Петербурге. Там составили сетку кварталов, а привязать ее к плану города, похоже, поручили губернскому архитектору И. Лему. В Госархиве сохранились эти планы, где Лем трассировал улицу Вятскую на церковь Екатерины, при этом улица Никольская оказывалась в стороне от Никольской церкви. А сменивший Лема архитектор Росляков сместил левую сетку левее, то есть сделал то, что мы видим сегодня: поставил улицы на свои места.

Когда мы внимательно всматриваемся в нашу историю, то видим, что не только выгодное транспортно-географическое расположение позволило Слободскому развивать производство и промыслы, но и те люди, что стояли у истоков и ремесел, прокладывали дороги, налаживали торговлю.

Так, в 1636 году таможней Устюга был отмечен слобожанин Прокопий Агафонов, возивший собольи, бобровые, лисьи меха в Вологду. А через 250 лет другой Прокопий Агафонов отмечен на престижной выставке бронзовой медалью за замшу — продукцию своего завода.

 

(В. А. Ситников, Н. И. Перминова и другие «Энциклопедия Земли Вятской» Т 1. Города. Киров. 1994.).

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *